Обмен учебными материалами


Аркадий и Борис Стругацкие. Улитка на склоне 4 страница



Вот бы что мне не забыть, послезавтра. Послезавтра, подумал он.

Послезавтра, послезавтра.

Глава 3

Перец проснулся оттого, что холодные пальцы тронули его

за голое плечо. Он открыл глаза и увидел, что над ним стоит

человек в исподнем. Света в комнате не было, но человек стоял в

лунной полосе, и было видно его белое лицо с вытаращенными

глазами.

-- Вам чего? -- шепотом спросил Перец.

-- Очистить надо,-- тоже шепотом сказал человек.

Да это же комендант, с облегчением подумал Перец.

-- Почему очистить? -- спросил он громко и приподнялся на

локте.-- Что очистить?

-- Гостиница переполнена. Вам придется очистить место.

Перец растерянно оглядел комнату. В комнате все было

по-прежнему, остальные три койки были по-прежнему свободны.

-- А вы не озирайтесь,-- сказал комендант.-- Нам виднее. И

все равно белье надо на вашей койке менять и отдавать в стирку.

Сами-то вы стирать не будете, не так воспитаны...

Перец понял: коменданту было очень страшно, и он хамил,

чтобы придать себе смелости. Он был сейчас в том состоянии,

когда тронь человека -- и он завопит, заверещит, задергается,

высадит раму и станет звать на помощь.

-- Давай, давай,-- сказал комендант и в каком-то жутком

нетерпении потянул из-под Переца подушку.-- Белье, говорят...

-- Да что же это,-- проговорил Перец.-- Обязательно

сейчас? Ночью?

-- Срочно.

-- Господи,-- сказал Перец.-- Вы не в своем уме. Ну,

хорошо... Забирайте белье, я и так обойдусь, мне всего эта ночь

осталась.

Он слез с койки на холодный пол и стал сдирать с подушки

наволочку. Комендант, словно бы оцепенев, следил за ним

выпученными глазами. Губы его шевелились.

-- Ремонт,-- сказал он наконец.-- Ремонт пора делать. Обои

все ободрались, потолок потрескался, полы перестилать надо...

-- Голос его окреп.-- Так что место вы все равно очищайте.

Сейчас мы здесь начнем делать ремонт.

-- Ремонт?

-- Ремонт, обои-то какие стали, видите? Сейчас сюда

рабочие придут.

-- Прямо сейчас?

-- Прямо сейчас. Ждать больше немыслимо. Потолок весь

растрескался. Того и гляди...

Переца бросило в дрожь. Он оставил наволочку и взял в руки

штаны.

-- Который час? -- спросил он.

-- Первый час уже,-- сказал комендант, снова переходя на

шепот и почему-то озираясь.

-- Куда же я пойду? -- сказал Перец, остановившись с одной

ногой в штанине.-- Ну, вы меня устройте где-нибудь. В другом

номере...

-- Переполнено. А где не переполнено, там ремонт.

-- Ну в дежурке.

-- Переполнено.

Перец с тоской уставился на луну.

-- Ну хоть в кладовой,-- сказал он.-- В кладовой, в

бельевой, в изоляторе. Мне всего шесть часов осталось спать.

Или, может быть, вы меня у себя как-нибудь поместите...

Комендант вдруг заметался по комнате. Он бегал между

койками, босой, белый, страшный, как привидение. Потом он

остановился и сказал стонущим голосом:

-- Да что же это, а? Ведь я тоже цивилизованный человек,

два института окончил, не туземец какой-нибудь... Я же все

понимаю! Но невозможно, поймите! Никак невозможно! -- Он

подскочил к Перецу и прошептал ему на ухо: -- У вас виза

истекла! Двадцать семь минут уже, как истекла, а вы все еще

здесь. Нельзя вам быть здесь. Очень я вас прошу... -- он

грохнулся на колени и вытащил из-под кровати ботинки и носки

Переца.-- Я без пяти двенадцать проснулся весь в поту,--

бормотал он.-- Ну, думаю, все. Вот и конец мой пришел. Как был,

так и побежал. Ничего не помню. Облака какие-то на улицах,

гвозди цепляют за ноги... А у меня жена родить должна!

Одевайтесь, одевайтесь, пожалуйста...

Перец торопливо оделся. Он плохо соображал. Комендант все

бегал между койками, шлепая по лунным квадратам, выглядывал в

Загрузка...

коридор, высовывался в окна и шептал: "Боже мой, что же это..."

-- Можно, я хоть чемодан у вас оставлю? -- спросил Перец.

Комендант лязгнул зубами.

-- Ни в коем случае! Вы же меня погубите... Ну надо же

быть таким бессердечным! Боже мой, боже мой...

Перец собрал книги, с трудом закрыл чемодан, взял на руку

плащ и спросил:

-- Куда же мне теперь?

Комендант не ответил. Он ждал, приплясывая от нетерпения.

Перец поднял чемодан и по темной тихой лестнице спустился на

улицу. Он остановился на крыльце и, стараясь унять дрожь,

некоторое время слушал, как комендант втолковывал сонному

дежурному: "...будет назад проситься. Не пускать! У него...

(неясный зловещий шепот) Понял? Ты отвечаешь..." Перец сел на

чемодан и положил плащ на колени.

-- Нет уж, извините,-- сказал комендант у него за

спиной.-- С крыльца попрошу сойти. Территорию гостиницы попрошу

все-таки полностью очистить.

Пришлось сойти и поставить чемодан на мостовую. Комендант

потоптался немного, бормоча: "Очень прошу... Жена... без

никаких эксцессов... Последствия... Нельзя..." -- и ушел, белея

исподним, крадясь вдоль забора. Перец поглядел на темные окна

коттеджей, на темные окна Управления, на темные окна гостиницы.

Нигде не было света, даже уличные фонари не горели. Была только

луна -- круглая, блестящая и какая-то злобная.

И вдруг он обнаружил, что он один. У него никого не было.

Вокруг спят люди, и все они любят меня, я это знаю, я много раз

это видел. И все-таки я один, словно они вдруг умерли или стали

моими врагами... И комендант -- добрый уродливый человек,

страдающий базедовой болезнью, неудачник, прилепившийся ко мне

с первого же дня... Мы играли с ним на пианино в четыре руки и

спорили, и я был единственным, с кем он осмеливался спорить и

рядом с кем он чувствовал себя полноценным человеком, а не

отцом семерых детей. И Ким. Он вернулся из канцелярии и принес

огромную папку с доносами. Девяносто два доноса на меня, все

написаны одним почерком и подписаны разными фамилиями. Что я

ворую казенный сургуч на почте, и что я привез в чемодане

малолетнюю любовницу и прячу ее в подвале пекарни, и что я еще

много чего... И Ким читал эти доносы и одни бросал в корзину, а

другие откладывал в сторону, бормоча: "А это надо

обмозговать..." И это было неожиданно и ужасно, бессмысленно и

отвратительно... Как он робко взглядывал на меня и сразу

отводил глаза...

Перец поднялся, взял чемодан и побрел, куда глаза глядят.

Глаза никуда не глядели. Да и не на что было глядеть на этих

пустых темных улицах. Он спотыкался, он чихал от пыли и,

кажется, несколько раз упал. Чемодан был невероятно тяжелый и

какой-то неуправляемый. Он грузно терся о ногу, потом тяжело

отплывал в сторону и, вернувшись из темноты, с размаху ударял

по колену. В темной аллее парка, где совсем не было света и

только зыбкие, как комендант, статуи смутно белели во мраке,

чемодан вдруг вцепился в штанину какой-то отставшей пряжкой, и

Перец в отчаянии бросил его. Пришел час отчаяния. Плача и

ничего не видя из-за слез, Перец продрался через колючие сухие

и пыльные живые изгороди, скатился по ступенькам, упал, больно

ударившись спиной, и совсем уже без сил, задыхаясь от обиды и

от жалости, опустился на колени у края обрыва.

Но лес оставался безразличным. Он был так безразличен, что

даже не был виден. Под обрывом была тьма, и только на самом

горизонте что-то широкое и слоистое, серое и бесформенное вяло

светилось в сиянии луны.

-- Проснись,-- попросил Перец.-- Погляди на меня хотя бы

сейчас, когда мы одни, не беспокойся, они все спят. Неужели

тебе никто из нас не нужен? Или ты, может быть, не понимаешь,

что это такое -- нужен? Это когда нельзя обойтись без... Это

когда все время думаешь о... Это когда всю жизнь стремишься

к... Я не знаю, какой ты. Этого не знают даже те, кто

совершенно уверен в том, что знают. Ты такой, какой ты есть, но

могу же я надеяться, что ты такой, каким я всю жизнь хотел тебя

видеть: добрый и умный, снисходительный и помнящий,

внимательный и, может быть, даже благородный. Мы растеряли все

это, у нас не хватает на это ни сил, ни времени, мы только

строим памятники, все больше, все выше, все дешевле, а помнить

-- помнить мы уже не можем. Но ты-то ведь другой, потому-то я и

пришел к тебе издалека, не веря в то, что ты существуешь на

самом деле. Так неужели я тебе не нужен? Нет, я буду говорить

правду. Боюсь, что ты мне тоже не нужен. Мы увидели друг друга,

но ближе мы не стали, а должно было случиться совсем не так.

Может быть, это они стоят между нами? Их много, я один, но я --

один из них, ты, наверное, не различаешь меня в толпе, а, может

быть, меня и различать не стоит. Может быть, я сам придумал те

человеческие качества, которые должны нравиться тебе, но не

тебе, какой ты есть, а тебе, каким я тебя придумал...

Из-за горизонта вдруг медленно всплыли яркие белые комочки

света, повисли, распухая, и сразу же справа под утесом, под

нависшими скалами суматошно забегали лучи прожекторов,

заметались по небу, застревая в слоях тумана. Световые комочки

над горизонтом все распухали, растягивались, обратились в

белесые облачка и погасли. Через минуту погасли и прожектора.

-- Они боятся,-- сказал Перец.-- Я тоже боюсь. Но я боюсь

не только тебя, я еще боюсь и за тебя. Ты ведь их еще не

знаешь. Впрочем, я их тоже знаю очень плохо. Я знаю только, что

они способны на любые крайности, на самую крайнюю степень

тупости и мудрости, жестокости и жалости, ярости и выдержки. У

них нет только одного: понимания. Они всегда подменяли

понимание какими-нибудь суррогатами -- верой, неверием,

равнодушием, пренебрежением. Как-то всегда получалось, что это

проще всего. Проще поверить, чем понять. Проще разочароваться,

чем понять. Проще плюнуть, чем понять. Между прочим, я завтра

уезжаю, но это еще ничего не значит. Здесь я не могу помочь

тебе, здесь все слишком прочно, слишком устоялось. Я здесь

слишком уж заметно лишний, чужой. Но точку приложения сил я еще

найду, не беспокойся. Правда они могут необратимо загадить

тебя, но на это тоже надо время и немало: им ведь еще нужно

найти самый эффективный, экономичный и, главное, простой

способ. Мы еще поборемся, было бы за что бороться... До

свидания.

Перец поднялся с колен и побрел назад, через кусты, в

парк, на аллею. Он попытался найти чемодан и не нашел. Тогда он

вернулся на главную улицу, пустую и освещенную только луной.

Был уже второй час ночи, когда он остановился перед приветливо

раскрытой дверью библиотеки Управления. Окна библиотеки были

завешены тяжелыми шторами, а внутри она была освещена ярко, как

танцевальный павильон. Паркет рассохся и отчаянно скрипел, и

вокруг были книги. Стеллажи ломились от книг, книги грудами

лежали на столах и по углам, и кроме Переца и книг в библиотеке

не было ни души.

Перец опустился в большое старое кресло, вытянул ноги и,

откинувшись, покойно положил руки на подлокотники. Ну, что

стоите, сказал он книгам. Бездельники! Разве для этого вас

писали? Доложите, доложите-ка мне, как идет сев, сколько

посеяно? Сколько посеяно: разумного? доброго? вечного? И какие

виды на урожай? А главное -- каковы всходы? Молчите... Вот ты,

как тебя... Да-да, ты, двухтомник! Сколько человек тебя

прочитало? А сколько поняло? Я очень люблю тебя, старина, ты

добрый и честный товарищ. Ты никогда не орал, не хвастался, не

бил себя в грудь. Добрый и честный. И те, кто тебя читают, тоже

становятся добрыми и честными. Хотя бы на время. Хотя бы сами с

собой... Но ты знаешь, есть такое мнение, что для того, чтобы

шагать вперед, доброта и честность не так уж обязательны. Для

этого нужны ноги. И башмаки. Можно даже немытые ноги и

нечищенные башмаки... Прогресс может оказаться совершенно

безразличным к понятиям доброты и честности, как он был

безразличен к этим понятиям до сих пор. Управлению, например,

для его правильного функционирования ни честность, ни доброта

не нужны. Приятно, желательно, но отнюдь не обязательно. Как

латынь для банщика. Как бицепсы для бухгалтера. Как уважение к

женщине для Домарощинера... Но все зависит от того, как

понимать прогресс. Можно понимать его так, что появляются эти

знаменитые "зато": алкоголик, зато отличный специалист;

распутник, зато отличный проповедник; вор ведь, выжига, но зато

какой администратор! Убийца, зато как дисциплинирован,

предан... А можно понимать прогресс как превращение всех в

людей добрых и честных. И тогда мы доживем когда-нибудь до того

времени, когда будут говорить: специалист он, конечно, знающий,

но грязный тип, гнать его надо...

Слушайте, книги, а вы знаете, что вас больше, чем людей?

Если бы все люди исчезли, вы могли бы населять землю и были бы

точно такими же, как люди. Среди вас есть добрые и честные,

мудрые, много знающие, а также легкомысленные пустышки,

скептики, сумасшедшие, убийцы, растлители, дети, унылые

проповедники, самодовольные дураки и полуохрипшие крикуны с

воспаленными глазами. И вы бы не знали, зачем вы. В самом деле,

зачем вы? Многие из вас дают знания, но зачем это знание лесу?

Оно не имеет к лесу никакого отношения. Это как, если бы

будущего строителя солнечных городов старательно учили бы

фортификации, и тогда, как бы он потом не тщился построить

стадион или санаторий, у него все выходил бы какой-нибудь

угрюмый редут с флешами, эскарпами и контрэскарпами. То, что вы

дали людям, которые пришли в лес, это не знание, это

предрассудки...

Другие из вас вселяют неверие и упадок духа. И не потому,

что они мрачны или жестоки, или предлагают оставить надежду, а

потому, что лгут. Иногда лгут лучезарно, с бодрыми песнями и

лихим посвистом, иногда плаксиво, стеная и оправдываясь, но --

лгут. Почему-то такие книги никогда не сжигают и никогда не

изымают из библиотек; не было еще в истории человечества

случая, чтобы ложь предавали огню. Разве что случайно, не

разобравшись или поверив. В лесу они тоже не нужны. Они нигде

не нужны. Наверное, именно поэтому их так много... то есть не

поэтому, а потому что их любят... Тьмы горьких истин нам

дороже... Что? Кто это тут разговаривает? Ах, это я

разговариваю... Так вот я и говорю, что есть еще книги...

Что?..

-- Тише, пусть спит...

-- Чем спать, лучше бы выпил.

-- Да не скрипи ты так... Ой, да это же Перец!

-- А что нам Перец, ты знай не падай...

-- Неухоженный какой-то, жалкий...

-- Я не жалкий,-- пробормотал Перец и проснулся.

Перед стеллажом, напротив, была библиотечная лесенка. На

верхней ее ступени стояла Алевтина из фотолаборатории, а внизу

шофер Тузик держал лесенку татуированными руками и смотрел

вверх.

-- И всегда-то он какой-то неприкаянный,-- сказала

Алевтина, глядя на Переца.-- И не ужинал, наверное. Надо бы его

разбудить, пусть хоть водки выпьет... Что, интересно, такие

люди видят во сне?

-- А вот что я вижу наяву!..-- сказал Тузик, глядя вверх.

-- Что-нибудь новое? -- спросила Алевтина.-- Никогда

раньше не видел?

-- Да нет,-- сказал Тузик.-- Нельзя сказать, чтобы

особенно новое, но это как кино бывает -- двадцать раз смотришь

и все с удовольствием.

На третьей ступеньке лестницы лежали ломти здоровенного

штруцеля, на четвертой ступеньке были разложены огурцы и

очищенные апельсины, а на пятой ступеньке стояла полупустая

бутылка и пластмассовый стаканчик для карандашей.

-- Ты смотреть смотри, а лесенку держи хорошенько,--

сказала Алевтина и принялась доставать с верхних полок стеллажа

толстые журналы и выцветшие папки. Она сдувала с них пыль,

морщилась, листала страницы, некоторые папки откладывала в

сторону, а прочие ставила на прежнее место. Шофер Тузик громко

сопел.

-- А за позапрошлый год тебе нужно? -- спросила Алевтина.

-- Мне сейчас одно нужно,-- загадочно сказал Тузик.-- Вот

я сейчас Переца разбужу.

-- Не отходи от лестницы,-- сказала Алевтина.

-- Я не сплю,-- сказал Перец.-- Я уже давно на вас

смотрю.

-- Оттуда ничего не видно,-- сказал Тузик.-- Вы сюда

идите, пан Перец, тут все есть: и женщины, и вино, и фрукты...

Перец поднялся, припадая на отсиженную ногу, подошел к

лестнице и налил себе из бутылки.

-- Что вы видели во сне, Перчик? -- спросила Алевтина

сверху.

Перец механически взглянул вверх и сейчас же опустил

глаза.

-- Что я видел... Какую-то чепуху... Разговаривал с

книгами.

Он выпил и взял дольку апельсина.

-- Подержите-ка минуточку, пан Перец,-- сказал Тузик.-- Я

себе тоже налью.

-- Так тебе за позапрошлый год нужно? -- спросила

Алевтина.

-- А как же? -- сказал Тузик. Он плеснул себе в стаканчик

и стал выбирать огурец.-- И за позапрошлый, и за

позапозапрошлый... Мне всегда нужно. У меня это всегда было, я

без этого жить не могу. Да без этого никто жить не может.

Одному больше надо, другому -- меньше... Я всегда говорю: чего

вы меня учите, такой уж я человек... -- Тузик выпил с большим

удовольствием и с хрустом закусил огурец.-- А так жить

невозможно, как я здесь живу. Я вот еще немного

потерплю-потерплю, а потом угоню машину в лес и русалку себе

поймаю...

Перец держал лестницу и пытался думать о завтрашнем дне, а

Тузик, присев на нижнюю ступеньку, принялся рассказывать, как в

молодости они с компанией приятелей поймали на окраине парочку,

ухажера побили и прогнали, а дамочку попытались использовать.

Было холодно, сыро, по крайней молодости лет ни у кого ничего

не получалось, дамочка плакала, боялась, и приятели один за

другим от нее отстали, и только он, Тузик, долго тащился за нею

по грязным задворкам, хватал, ругался, и все ему казалось, что

вот-вот получится, но никак не получалось, пока он не довел ее

до самого ее дома, и там, в темной парадной, прижал ее к

железным перилам и получил, наконец, свое. В Тузиковом

изложении случай казался чрезвычайно захватывающим и веселым.

-- Так что русалочки от меня не уйдут,-- сказал Тузик.-- Я

своего не упускаю и сейчас не упущу. У меня что на витрине, то

и в магазине -- без обмана.

У него было смуглое красивое лицо, густые брови, живые

глаза и полный рот отличных зубов. Он был очень похож на

итальянца. Только вот от ног у него пахло.

-- Господи, что делают, что делают,-- сказала Алевтина.--

Все папки перепутали. На, держи пока эти.

Она наклонилась и передала Тузику кипу папок и журналов.

Тузик принял кипу, перебросил несколько страниц, почитал про

себя, шевеля губами, пересчитал папки и сказал:

-- Еще две штуки нужно.

Перец все держал лестницу и смотрел на свои сжатые кулаки.

Завтра в это время меня уже здесь не будет, думал он. Я буду

сидеть рядом с Тузиком в кабине, будет жарко, металл еще только

начнет остывать. Тузик включит фары, развалится поудобнее,

высунув левый локоть в окно, и примется рассуждать о мировой

политике. Больше я ему ни о чем не дам рассуждать. Пусть он

останавливается возле каждой закусочной, пусть берет каких

угодно попутчиков, пусть даже сделает крюк, чтобы перевезти

кому-нибудь молотилку из ремонта. Но рассуждать я ему дам

только о мировой политике. Или буду расспрашивать про разные

автомобили. Про нормы расхода горючего, про аварии, про

убийства взяточников-инспекторов. Он хороший рассказчик, и

никогда не поймешь, врет он или говорит правду...

Тузик выпил еще порцию, причмокнул, поглядел на Алевтинины

ноги и стал рассказывать дальше, ерзая, выразительно

жестикулируя и заливаясь жизнерадостным смехом. Скрупулезно

придерживаясь хронологии, он рассказывал историю своей половой

жизни, как она протекала из года в год, из месяца в месяц.

Повариха из концентрационного лагеря, где он сидел за кражу

бумаги в голодное время (повариха приговаривала: "Ну, не

подкачай, Тузик, ну, смотри!.."), дочка политического

заключенного из того же лагеря (ей было все равно -- кто, она

была уверена, что ее все равно сожгут), жена одного моряка из

портового города, пытавшаяся таким образом отомстить своему

кобелю-мужу за непрерывные измены. Одна богатая вдова, от

которой Тузику потом пришлось убегать ночью в одних кальсонах,

потому что она хотела бедного Тузика взять за себя и заставить

торговать наркотиками и стыдными медицинскими препаратами.

Женщины, которых он возил, когда работал шофером такси: они

платили ему по монете с гостя, а в конце ночи -- натурой ("...Я

ей говорю: что же это ты, а обо мне кто подумает -- ты вот уже

с четырьмя, а я еще ни с одной..."). Потом жена,

пятнадцатилетняя девочка, которую он взял за себя по

специальному разрешению властей -- она родила ему двойню и, в

конце концов, ушла от него, когда он попытался расплачиваться

ею с приятелями за приятелевых любовниц. Женщины... девки...

стервы... бабочки... падлы... сучки...

-- Так что никакой я не развратник,-- заключил он.--

Просто я темпераментный мужчина, а не какой-нибудь слабосильный

импотент...

Он допил спиртное, забрал папки и, не простившись, ушел,

скрипя паркетом и насвистывая, странно сутулясь, похожий

неожиданно не то на паука, не то на первобытного человека.

Перец беспомощно смотрел ему вслед, когда Алевтина сказала:

-- Дайте мне руку, Перчик.

Она присела на верхней ступеньке, опустила руки ему на

плечи и, тихонько взвизгнув, спрыгнула вниз. Он поймал ее под

мышки и опустил на пол, и некоторое время они стояли близко

друг к другу, лицом к лицу. Она держала руки у него на плечах,

а он держал ее под мышками.

-- Меня из гостиницы выгнали,-- сказал он.

-- Я знаю,-- сказала она.-- Пойдемте ко мне, хотите?

Она была добрая и теплая и смотрела ему в глаза спокойно,

хотя и без особой уверенности. Глядя на нее, можно было

представить себе много добрых, теплых и сладких картин, и Перец

жадно проглядел все эти картины одна за другой, и попытался

представить самого себя рядом с нею, но вдруг почувствовал, что

это не получается: вместо себя он видел Тузика, красивого,

наглого, точного в движениях и пахнущего ногами.

-- Да нет, спасибо,-- сказал он и отнял от нее руки.-- Я

уж как-нибудь так.-- Она сейчас же повернулась и принялась

собирать остатки еды на газетный лист.

-- А зачем же -- так? -- сказала она.-- Я вам могу на

диване постелить. До утра поспите, а утром найдем вам комнату.

Нельзя же каждую ночь сидеть в библиотеке.

-- Спасибо,-- сказал Перец.-- Только завтра я уезжаю.

Она изумленно оглянулась на него.

-- Уезжаете? В лес?

-- Нет, домой.

-- Домой... -- Она медленно заворачивала еду в газету.--

Но ведь вы же все время хотели попасть в лес, я сама слышала.

-- Да видите ли, я хотел... Но меня туда не пускают. Не

знаю даже почему. А в Управлении мне делать нечего. Вот я и

договорился... Тузик меня завтра отвезет. Сейчас уже три часа.

Пойду в гараж, заберусь в Тузиков грузовик и подожду там до

утра. Так что вы не беспокойтесь...

-- Значит, будем прощаться... А то, может, пойдемте

все-таки?

-- Спасибо, но я лучше в машине... Проспать боюсь. Тузик

ведь ждать не станет.

Они вышли на улицу и рука об руку пошли к гаражу.

-- Значит, вам не понравилось, что Тузик рассказывал? --

спросила она.

-- Нет,-- сказал Перец.-- Совсем не понравилось. Не люблю,

когда об этом рассказывают. Зачем? Стыдно как-то... и за него

стыдно, и за вас стыдно, и за себя... За всех. Слишком

бессмысленно все это. Как от большой скуки.

-- Чаще всего это и бывает от большой скуки,-- сказала

Алевтина.-- А за меня вы не стыдитесь, я к этому равнодушна.

Мне это совершенно безразлично. Ну вот, вам сюда. Поцелуйте

меня на прощанье.

Перец поцеловал ее, ощущая какое-то смутное сожаление.

-- Спасибо,-- сказала она, повернулась и быстро пошла в

другую сторону. Перец зачем-то помахал ей вслед рукой.

Потом он вошел в гараж, освещенный синими лампочками,

перешагнул через храпевшего на вытащенном автомобильном сиденье

охранника, нашел Тузиков грузовик и забрался в кабину. Здесь

пахло резиной, бензином, пылью. На ветровом стекле,

растопырившись, покачивался Микки-Маус. Хорошо, подумал Перец,

уютно. Надо было сразу сюда идти. Вокруг стояли молчаливые

машины, темные и пустые. Громко храпел охранник. Машины спали,

охранник спал и спало все Управление. И Алевтина раздевалась

перед зеркалом в своей комнате рядом с расстеленной кроватью,

большой, двуспальной, мягкой, жаркой... Нет, об это не надо.

Потому что днем мешает болтовня, стук "мерседеса", весь деловой

бессмысленный хаос, а сейчас нет ни искоренения, ни

проникновения, ни охраны, ни прочих зловещих глупостей, а есть

сонный мир над обрывом, призрачный, как все сонные миры,

невидимый и неслышимый, и нисколько не более реальный, чем лес.

Лес сейчас даже более реален: лес ведь никогда не спит. А может

быть, он спит и всех нас видит во сне. Мы -- сон леса.

Атавистический сон. Грубые призраки его охладевшей

сексуальности...

Перец лег, скорчившись, и подсунул под голову скомканный

плащ. Микки-Маус тихонько покачивался на ниточке. При виде этой

игрушки девушки всегда вскрикивали: "Ах, какой хорошенький!", а

шофер Тузик им отвечал: "Что на витрине, то и в магазине".

Рычаг передач упирался Перецу в бок, и Перец не знал, как его

убрать. И можно ли его убрать. Может быть, если его убрать,

машина поедет. Сначала медленно, потом все быстрее, прямо на

спящего охранника, а Перец будет метаться в кабине и нажимать

на все, что попадется под руки и под ноги, а охранник все

ближе, уже виден его раскрытый храпящий рот. Потом машина

подпрыгивает, круто сворачивает, врезается в стену гаража, и в

проломе показывается синее небо...

Перец проснулся и увидел, что уже утро. В распахнутых

дверях гаража курили механики, и была видна площадь перед


Последнее изменение этой страницы: 2018-09-12;


weddingpedia.ru 2018 год. Все права принадлежат их авторам! Главная